Роды прошли быстро и спокойно, родила буквально через 15 минут, как добежали с мужем до родового бокса, вспоминаем это со смехом, как о приключении, а сейчас, когда малыш со мной, я спокойна как слон, все, чему ты учишь нас на курсе по уходу, работает – я спокойна, малыш спокоен! Нет тревожности, что я делаю что-то не так. Все гармонично и понятно, как я люблю! И спасибо за это тебе!

Женя, вот главное, что хотела сказать… у меня уже был опыт родов, неплохой, но там скорее мне просто очень повезло, рожала в том же роддоме, тоже довольно быстро для первого раза (за два часа всего). Но ехала с неправильными установками, что нужна скорее эпидуралка и если для этого надо проколоть пузырь, то почему бы и нет. В общем, мне действительно повезло и после прокола с эпидуралкой я просто тут же родила.

С уходом за дочкой я, конечно, по первому времени и по незнанию напортачила… все могло быть проще, к чему это я все: да, у меня был опыт, и из него я извлекла лишь только то, как не надо делать, а потом встретила тебя, прониклась, пропиталась всей информацией и поняла наконец как надо! И тут-то пазл и сложился!

Спасибо, что помогаешь именно сложить пазл, чтобы получилась правильная картинка, правильное представление о том, как должно быть на самом деле.

Ты творишь невероятное! Дай бог, чтобы твою книгу прочитали как можно больше женщин! Ведь тогда и счастливых, довольных и удовлетворенных от родов и материнства мамочек будет в разы больше! А значит, и счастливых деток!

Мужчина на родах

Муж на родах в разрезе вековых традиций – явление достаточно новое. Семьи теперь не большие, а маленькие, муж и жена разделяют жизнь и быт на двоих и роды, соответственно, тоже. Для нашего века партнерские роды становятся нормальным явлением и уже никого не удивляет присутствие мужа, однако львиная доля мужчин приходят в роддом неподготовленными, абсолютно не понимая ни процесс родов, ни свою функцию.

Как ведет себя такой мужчина? Я отвечу на этот вопрос отрывком из книги Льва Николаевича Толстого «Анна Каренина», где описаны роды Кити Левиной. Как ведет себя неподготовленный мужчина на родах? Что он чувствует?

С той минуты, как он проснулся и понял, в чем дело, Левин приготовился на то, чтобы, не размышляя, не предусматривая ничего, заперев все мысли и чувства, твердо, не расстраивая жену, а, напротив, успокаивая и поддерживая ее храбрость, перенести то, что предстоит ему. Не позволяя себе даже думать о том, что будет, чем это кончится, судя по расспросам о том, сколько это обыкновенно продолжается, Левин в воображении своем приготовился терпеть и держать свое сердце в руках часов пять, и ему это казалось возможно. Но когда он вернулся от доктора и увидал опять ее страдания, он чаще и чаще стал повторять: «Господи, прости, помоги», вздыхать и поднимать голову кверху; и почувствовал страх, что не выдержит этого, расплачется или убежит. Так мучительно ему было. А прошел только час.

Но после этого часа прошел еще час, два, три, все пять часов, которые он ставил себе самым дальним сроком терпения, и положение было все то же; и он все терпел, потому что больше делать было нечего, как терпеть, каждую минуту думая, что он дошел до последних пределов терпения и что сердце его вот-вот сейчас разорвется от сострадания.

Но проходили еще минуты, часы и еще часы, и чувства его страдания и ужаса росли и напрягались еще более.

Все те обыкновенные условия жизни, без которых нельзя себе ничего представить, не существовали более для Левина. Он потерял сознание времени. То минуты – те минуты, когда она призывала его к себе и он держал ее за потную, то сжимающую с необыкновенною силою, то отталкивающую его руку, – казались ему часами, то часы казались ему минутами. Он был удивлен, когда Лизавета Петровна попросила его зажечь свечу за ширмами и он узнал, что было уже пять часов вечера. Если б ему сказали, что теперь только десять часов утра, он так же мало был бы удивлен. Где он был в это время, он так же мало знал, как и то, когда что было. Он видел ее воспаленное, то недоумевающее и страдающее, то улыбающееся и успокаивающее его лицо. Он видел и княгиню, красную, напряженную, с распустившимися буклями седых волос и в слезах, которые она усиленно глотала, кусая губы, видел и Долли, и доктора, курившего толстые папиросы, и Лизавету Петровну с твердым, решительным и успокаивающим лицом, и старого князя, гуляющего по зале с нахмуренным лицом. Но как они приходили и выходили, где они были, он не знал. Княгиня была то с доктором в спальне, то в кабинете, где очутился накрытый стол; то не она была, а была Долли. Потом Левин помнил, что его посылали куда-то. Раз его послали перенести стол и диван. Он с усердием сделал это, думая, что это для нее нужно, и потом только узнал, что это он для себя готовил ночлег. Потом его посылали к доктору в кабинет спрашивать что-то. Доктор ответил и потом заговорил о беспорядках в Думе. Потом посылали его в спальню к княгине принесть образ в серебряной золоченой ризе, и он со старою горничной княгини лазил на шкапчик доставать и разбил лампадку, и горничная княгини успокаивала его о жене и о лампадке, и он принес образ и поставил в головах Кити, старательно засунув его за подушки. Но где, когда и зачем это все было, он не знал. Он не понимал тоже, почему княгиня брала его за руку и, жалостно глядя на него, просила успокоиться, и Долли уговаривала его поесть и уводила из комнаты, и даже доктор серьезно и с соболезнованием смотрел на него и предлагал капель.

Он знал и чувствовал только, что то, что совершалось, было подобно тому, что совершалось год тому назад в гостинице губернского города на одре смерти брата Николая. Но то было горе – это была радость. Но и то горе, и эта радость одинаково были вне всех обычных условий жизни, были в этой обычной жизни как будто отверстия, сквозь которые показывалось что-то высшее. И одинаково тяжело, мучительно наступало